Новости | Писатели | Художники | Студия | Семинар | Лицей | КЛФ | Гости | Ссылки | E@mail
 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр СИЛАЕВ

 

МАЛЬЧИК ВЛАД

 

рассказ

 

Новая жизнь начались в ту минуту, когда Влад захлопнул тяжелую железную дверь. Это была дверь его квартиры, не большой и не маленькой, трехкомнатной, в центре города, а если быть честным - то вовсе и не его квартиры, а родительской, где жил он, еще школьник, но уже и десятиклассник.
Он повращал ключами в замочных скважинах, дверь закрылась. Он устремился вниз, без матов и свистов, вежливо и культурно - отличник все-таки, не шпана. Этажом ниже стояли трое соседей и какой-то незнакомый мужик. Один из них хвастался:
- А у нас зарплата маленькая.
- А у нас зато вовремя не платят…
Третий сосед вступил в разговор:
- А я позавчера кровать пропил, на полу теперь сплю.
- Ну и я могу пропить, подумаешь.
- Куда тебе! Зарплата маленькая, - передразнил соседа незнакомый. - А у меня вообще никакой.
- Ишь ты, бичара…
Все трое посмотрели на него с уважением.
Ну и ну, подумал Влад, сторонкой обходя троих мужиков, одновременно повредивших рассудок. Так и заразиться недалеко, скорей на улицу, скорее к майскому солнышку.
Во дворе отличник Влад увидел пацана Колю, этой весной откинувшегося с колонии. Сегодня он потупленно смотрел в землю, шаркал ботинком и вел себя не по-нашему.
- С добрым утром, молодой человек, - обратился Коля. - Не соблаговолите ли вы ответить на мою просьбу и милостиво предоставить мне заем в размере одного доллара США?
- Зачем? - выдавил из себя Влад.
- Мне стыдно признаваться, но именно данной суммы не хватает мне для принятия внутрь излюбленного мной горячительного напитка.
- Так тебе на бухло? - понятливо догадался Влад.
Коля покраснел и поморщился.
- В некоторой степени, да.
- Но почему доллар США?
- Собственно говоря, я имел ввиду рублевый эквивалент данной суммы. Если вас, конечно, не затруднит.
Серьезные очки, хилое здоровье и юный возраст обычно не мешали Владу оставаться принципиальным. То есть денег, например, не давать. (Ну если только наркоману с ножом - а так нет, особенно Коле…)
А сегодня дал. По-братски так, даже с улыбкой.
Коля рассыпался в благодарностях. Пришлось принять его искренние и нижайшие поклоны - сильно уж об этом просил. И расстались они, благородные юноши, как в море корабли: к магазину побежал Коля, в школу поспешил Влад.
Храм знаний был сегодня вызывающе неожидан. Над парадным входом, например, красовалось: "Учиться, бля, учиться и учиться. Пахан". А рядом плакатик помельче: так себе, агитационная ерунда, призыв заниматься онанизмом…
Уборщица, она же гардеробщица и сторожиха, молодая, до безумия привлекательная девушка лет двадцати пяти, в мини-юбке, прозрачной блузке, с падающими на плечи светлыми волосами… хватала в вестибюле за рукав испуганных потных восьмиклассников, слезно умоляя позволить ей заняться с ними любовью. Ну хоть быстро, хоть минет, хоть кому-нибудь! За это она сулила им деньги, причем немалые. Восьмиклассники с видом оскорбленного достоинства отнекивались и гордо шли дальше, храня себя в чистоте. А красавица, заламывая руки, безудержно рыдала, и шептала, и вопрошала, наверное, Господа Бога: что, неужели снова идти на улицу, снова стариков снимать? Влад ей сочувствовал, и даже хотел что-то предложить ошеломляющей девушке, но не предложил, конечно, а пошел прочь, раздавленный своей сентиментальностью, скромный, застенчивый, удивленный, но не подавленный еще полностью - увиденным, услышанным и близко к сердцу принятым. Так и шел, шел, шел, думая о страданиях дивной феи, так и дошел до класса, а там и первый урок через две минуты начался.
Учитель физики был сегодня взлохмаченный и в черных очках. Он гнул пальцы перед носом учеников и походя соблазнял хорошеньких учениц, не забывая между тем покуривать сигаретку. Запивал он свои лекции шампанским из стоящей на учительском столе здоровенной бутыли. Владу его поведение казалось интересным, хоть и немного странным: во-первых, он всех жутко ревновал и не позволял ученикам приближаться к девочке, за которой ухаживал; во-вторых, он был нетактичен, не угощая никого от широкой мужской души - так и скурил всю пачку один, так и вылакал всю бутылку. А как вылакал, так и бросил: "Ладно, поехали, урок все-таки". Вышел к доске и начал гнуть пальцы там.
- Конспектируйте, пацаны… Ручки в руки или линяйте отсюда, не вам, что ли, говорю, шконки дырявые? К телкам тоже относится, тут вам не халява, тут вам не бордель, здесь покруче - аудитория здесь, слыхали поди? Значит так… Эйнштейн был правильный пацан, хоть и физик, а ты записывай, курва, а не смотри на меня… Что, повторить? Он был физик. Ясно говорю - ФИЗИК. Усекли? Поехали дальше. Нормальные люди его не понимали и понимать не будут, потому что он Эйнштейн, а они петухи - куда им, по жизни траханым. Что, чушки, в облом лекция? Вы мне понтоваться-то бросьте, я и не таких опускал.
На задней парте раздался кашель. Такое неуважение взбесило преподавателя.
- Вам что, занятие не по кайфу? Обломно сидеть, наверное?
Он ткнул пальцем в мирно сидевшего за второй партой Влада.
- Вот тебе обломно, я вижу? Я знаю, ты не о физике сейчас думаешь. Я, правда, тоже не о ней думаю, но мне-то можно, я в авторитете, а ты? Кто ты? Лох в мире науки. Так вали из аудитории, понял? А если в положенцы хочешь - к доске.
Влад родился отличником и поэтому выбрал поход к доске. Встал и неуверенно пошел на учителя.
- Все вы такие, - горестно вздохнул физик. - Ради оценки на все готовы, занудная пацанва.
В ответ на это Влад сказал, что масса равняется энергии, умноженной на квадрат скорости света. Преподаватель не спешил с оценкой. Он величаво забил косячок, приобнял стройную двоечницу и начал издеваться над Владом. Вопросики сочинял каверзные.
- В натуре, бля… волну-то не гони, скажи лучше, чем докажешь?
- В свое время Эйнштейн уже доказал, - неуверенно сказал Влад.
- Эйнштейн дуба дал, так что не отмазывайся. Нормально хоть, что пахана знаешь. А еще кого из наших?
- Ньютона, Архимеда… Шреденгера знаю!
- Ну не грузи, не грузи. Вижу, что парень свой, на понт не возьмешь. Из нашей братвы, научной. Садись, чего уж там, заработал пятерик.
Учитель долго хохотал над своей фразой, находя ее отчего-то двусмысленной и потому необычайно смешной. Отсмеялся минуты через полторы. Влад, не будь простак, тоже подхихикивал, и дохихикался - пятерик получил, и в положенцы попал, и зауважала его научная кодла.
Потом случилась биология. Старенький учитель очень старался, и брюки снял, и пиджак снял, даже галстук стащил и в окошко выбросил, - очень уж хотел показать строение тела высших приматов. Получилось наглядно. Вот такие они, приматы-то, вот такие, и на груди у них волосики, и под коленкой шрам, и животик висит как незнамо что, висит и висит себе, никому не мешает. Поняли все про высших приматов, стриптизом довольные, но несоблазненные, не возжелавшие высшего примата перед классной доской. А он, бедняга, так надеялся, так надеялся, плакал потом навзрыд - очень любил детей старенький учитель-биолог.
Историчка наглядно показала им революцию.
- Тут Ленин такой, раз, на броневичке… Аврора - шарах! Эти долбоебы туда, потом еще юнкера. Керенский - тормоз по жизни был, в разборку не въезжал. Потом еще эти, мать их, и все: тра-та-та-та. Те бежать. Троцкий там еще, жид пархатый. Лейба Давыдович Бернштейн, так его звали, а Троцкий - это погоняло, кликуха партийная. Ну тут эти - трах! А те - это самое. Ну баррикады, полный отпад. Матросы такие прикольные, все красные, прям как черти. А потом красный террор, белый беспредел, комиссары как суки отвязные, короче, пошла разборочка. Сявок порешили, отвязные на коне, и все время: тра-та-та-та, пух-пух-пух. Пулеметы такие были. Буржуев на парашу, контру на фонари. Тухачевский как отмороженный прям. А Ленин все пальцы веером, да декреты строчит, ну и Маяковский с левым базаром… Учитесь, щенки: вроде банда гопников, а всю Россию раком поставили. Орлы!
Ученики мигом поняли. Только Влад сегодня мало что понимал. День такой, наверное. Как бы сумбурный, или еще какой.
Пошатываясь, он вышел на крыльцо школы. Никто не курил. Воздух был прозрачен. Дети из младших классов чинно беседовали, он их видел, слышал и всерьез боялся за свой рассудок и душевное благоденствие.
- Я надеюсь, Петя, вы примете мое предложение, - говорил один малышок.
- Конечно, я сочту за честь посмотреть этот замечательный мультфильм в вашей компании, - отвечал его сверстник. - Я слышал много лестных отзывов о мультфильме, а ваше общество представляется мне достойным всяческого соседства.
- В таком случае… Я очень благодарен вам, Петя, конечно же, это во-первых. Во-вторых, позвольте полюбопытствовать: не будете ли вы на меня в претензии, если по ходу просмотра в комнату будет заходить моя матушка и, простите за откровенность, подтирать мне сопли? Видите ли, я имел несчастье подхватить простуду, и это подчас стесняет меня.
- Ну что вы, какие могут быть возражения, Вася? И позвольте мне выразить вам искренне сочувствие, простуда - пренеприятная вещь, я знаю это и по собственному плачевному опыту. Потом, если будет время и желание, я расскажу вам прискорбную историю своей злосчастной болезни, это очень поучительная драма, из которой я многое вынес и многое постиг, знаете ли.
- В таком случае, Петя, не пригласить ли нам дам на наш маленький прием?
- Я настойчиво рекомендовал бы вам Марину из параллельного класса. На мой взгляд, это барышня, приятная во всех отношениях.
Петя даже прищелкнул пальцами, уж такая, наверное, приятная была барышня.
- Ах, если бы она не писалась на уроках, я никогда не стал бы оспаривать вашу мысль, - минорно вздохнул Василий. - Но поскольку сей прискорбный факт имеет место, я все же предпочел бы видеть в гостях Свету из второго "Б". Мне кажется, она более чем достойна, а возможность тонкой беседы с ней представляется мне приделом моих желаний.
- Я не сомневаюсь, что в ее обществе мы весьма недурно проведем время, - присвистнул Петя.
- Если в вашей фразе есть намек на что-либо недостойное, то позвольте мне ее с негодованием опровергнуть. Видите ли, Света есть существо высокой морали и подлинной нравственности, ныне, увы, столь мало ценимой в современном обществе. И я не позволю отзываться здесь о моей доброй знакомой в непозволительном тоне. Мне доподлинно известен факт, который я хотел бы поднести вам, на рассмотрение: он касается безупречной порядочности Светы. Итак, мне доподлинно известно, что столь маститый ловелас, как Рубашкин из моего класса - вы же знаете Рубашкина и его репутацию? - тайно проник в женский туалет на второй перемене. Там он подкараулил Свету, но она отвергла его в высшей степени грязное предложение: он осмелился предложить ей снять трусики в его присутствии, за что сулил ей две или даже три шоколадных конфеты.
- Какой мерзавец!
- Да, циник, каких поискать. Но Света, конечно, сохранила честь, отвергнув его домогательства в подобающих фразах.
- Ну что вы, я и не мог усомниться в подобном исходе его немыслимой авантюры.
- Я думаю, что негодяй еще получит свое - вечером у меня с ним поединок на спортивной площадке.
Влад решил, что заболел всерьез и надолго. А раз так, то в школе находиться необязательно, и вообще, ничто теперь не обязательно, можно идти, куда глаза глядят - авось да придешь куда-то.
И он пошел прочь мимо унылой трехэтажности школы, мимо весенней прыти горожан, тепловатой погодки и первой зеленой травы на газонах. На газонах вдоль и поперек возлежали самодовольные псы, радостно приветствуя его совершенно нечеловеческим лаем.
О-ля-ля, думал Влад, не здороваясь с псами, не замечая прохожих и поплевывая на весеннюю травяную поросль.
Шел, куда глядели глаза, а глядели они на улицу Ленина, а затем на улицу Маркса, а вот улицы Сталина в городе уже не водилось, а глаза еще так хотели поглядеть на улицу Берии! Мимо катились троллейбусы, самосвалы и иномарки по своим автомобильным делам, и шли люди по делам человеческим. Резвее всех мчались самокаты по самокатным делам, они неслись, распугивая тойоты и мерседесы, прижимая к обочинам запорожцы и жигули, тараня в лоб грузовички и милицейские машины с мигалкой. Знать, важны были дела самокатные.
Долго ли, коротко ли, а вышел он точнехонько в Центр. Здесь было больше людей, и машин, и бешеных самокатов, и весны было больше, и солнца, меньше было лишь собак и газонов. Больше было магазинов, ларьков и одиноких коробейников с тульскими пряниками и резными свистульками. Вот приволье-то, думал Влад, но его не привлекали резные свистульки. И так ему их пытались навязать, и эдак, а он все отбрыкивался, ножками топал, ручками махал, в припрыжку от коробейников уходил, и вприсядку, пробовал от них и вприкуску смотаться, да жаль, не получилось - окружили его зловредные коробейники. А ну-ка, сукин сын, покупай свистульку! - наседали они. Да я не я, кричал он, я вообще заезжий, я тут мимо иду, из варяг в греки, я вообще проездом в России, я делегат правительства Лимпопо, я лидер нигерийских авангардистов… И всякую другую чушь тоже нес.
Помогло. Отбрыкался. Отстали от него коробейнички, разошлись они на четыре стороны, и он тоже пошел - восвояси. И пришел к тихому местечку.
Вчера тут был книжный магазин. Сегодня он с опаской толкнул дверь. На прилавках лежали непонятные пакетики, коробочки и мешочки, зато на стене висели очень понятные кольты вперемешку с родными "калашами" и заморскими "узи".
- Ассортимент вообще-то стандартный, - сказал улыбчивый продавец. - Но есть новинки, как же не быть?
- Да?
В углу он заметил металлическую хреновину, по всем параметрам смахивающую на гранатомет…
- Новизна - наш девиз, - продавец растянул улыбку во всю ширь лица. - Вот, например, прилавок. Травка, кокаин - все старо, согласен. Но ЛСД! Вы же знаете, что это на самом деле: не наркотик, а путь к просветлению. Препарат дает максимальные ощущения при минимальном эффекте привыкания. Цена соответствует эффекту, но ведь это не главное?
…Влад сказал дикое:
- А чего покруче нет?
Продавец, хоть и улыбчивый, а не растерялся:
- Вы об оружии, да? Все как всегда, стволы, гранаты уцененные… вчера новинка была: гранатомет завезли.
- Я вижу, - спокойно заметил Влад.
- Отличная вещь, - продавец понизил голос, разыгрывая доверие. - Любой лимузин насквозь. Вы не пробовали работать в терроре? О, если бы вы работали в терроре, то оценили сразу. Учтите, что вам скидка, вы несовершеннолетний. Вчера тоже со скидкой брали, но там другое, там оптовая партия - заказ мятежников, у них там гражданская война на носу, вот такие дела. Ну, будем брать?
Гранатомет и вправду был красавец.
- Нет, - твердо ответил Влад. - Громоздкая вещь. А так ничего, кто бы спорил.
- А, все понятно, - развеселился торговец. - Вам бы что помельче, маленькое, да удаленькое, а? Понимаю: дворовые проблемы, непонимание родителей, конфликт с педагогом. Вот браунинг. Дивная вещь, очень молодежная. Знаете, как пацаны разбирают? Почти как девушки. А тут недавно малыш заходил, ему бабушка гулять запрещает - так он ей решил в живот пальнуть, чтоб все наладилось. Смышленый такой… Значит, браунинг?
Видя нерешительность, он добавил:
- Ах да, цена. Это тоже очень понятно. Если вас волнуют деньги, могу предложить: револьвер старый, на пять патронов, с начала века лежит. Дешевле ничего нет, извиняйте. Но он - историческая реликвия. Из него еще Крупская застрелиться хотела. И боеспособен как новый. Намного проще использовать его, чем, скажем, кухонный нож. Пока ножом горло расковыряешь - замучишься. То ли дело - башку снес, и порядок.
Он выдвинул ящик. Извлек реликвию, протер его, нежно погладил ствол.
- Вам завернуть или так берете?
Влад поморщился:
- Я же не сказал, что беру.
И добавил:
- А что-нибудь совсем крутое имеется?
Продавец прогнал улыбку с лица. Серьезным стал и внимательным. Кинул взгляд по сторонам, зорко кинул, проверчиво. Одни они, нет других.
- Короче, так. Об этом ты никому не скажешь. Вещь действительно, того… как ты сказал.
Влад начал вздрагивать пальцами, зубами, ушами - дрожать, так по-настоящему.
- По твоей настойчивости я понял, что ты все знаешь. Понимаешь, что это ширма. Понимаешь, что другим занимаемся, а наркотики там, оружие, прочее барахло - для отвода глаз. Фирма реализует другой товар…
Он усмехнулся:
- Скажешь кому левому - ножовкой голову отпилим. У нас с этим четко. Ладно, пошли.
И они пошли. Симпатичный продавец завел его за прилавок, увлек за дверь, та вела в коридор, узкий и полутемный. Коридор упирался в другую дверь. За ней таилась кладовка, маленькая и погруженная в темноту.
Да будет свет? Продавец стукнул по выключателю. И стал свет.
- Смотри, - прошептал он.
Ох и насмотрелся Влад. А продавец шептал, смахивая на старинного заговорщика:
- Видишь, да? Иммануил Кант, полное собрание сочинений. А слева Гегель, еще посильнее будет. Есть два тома Шопенгауэра. Но это для своих корешей, так что прости, брат. Возьми Канта. Та еще вещь.
Влад дышал пылью и не мог надышаться, пыль пахла обворожительно. Лампочка светила тускло, как и полагается в таких помещениях. Чудесное место, он будет приходить сюда раз в неделю.
- Мне всегда почему-то казалось, что вы должны заниматься именно этим, - прошептал Влад.
Торговец не мог скрыть гордости за фирму и за себя, работающего на такой смелой фирме:
- А что ты хочешь? Черный бизнес. Гуссерля вон в коробках из под анаши провозили, чтоб таможня не просекла. Античку вообще перли в ящиках из под авиабомб. Тоже повезло, через все посты такую партию проволочь - как раз на новый джип.
Помолчали для нагнетания доверия.
- Ну что, парень, старичка Иммануила берешь?
- А то!
Странное дело, он никогда не интересовался подобной… продукцией. А тут выложил последние деньги. И хватило денег-то. И место в сумке хватило. И хватило место на физиономии продавца для резиново-уродской улыбки.
- Может, Спинозу возьмешь?
- Завтра.
- Ладно, брат, отложу для тебя. Только чтобы завтра деньги на бочку. У нас все-таки черный рынок, а не шахер-махер вроде биржевой мерихлюндия.
Вдвоем они вернулись в торговый зал. Антураж спокойно висел на стенах.
- Нехудо у нас обставлено? - хитро подмигнул продавец.
Как вежливый мальчик, Влад подмигнул в ответ. Минуты две перемигивались, и посмеивались, и знающе улыбались. С трудом расстались.
Он шел домой по вроде бы родным улицам. Но творилось на них неродное и доселе невиданное. Ничего опасного не было, скорее наоборот - живи себе спокойно и радуйся. На улицах никто никого не грабил, не убивал, не насиловал. Более того: не трогал пальцем, не поминал лихом, и мысленно не желал худого, фантастика - никто никому не желал худого! Люди останавливали других людей на улицах и начинали желать им добра. Минуту желали, две, три… чтоб детки были толстыми, скотинка там не дохла, картошка росла, чтоб войны, понятно, не было… пять минут желали, десять, пятнадцать. Бедняга начинал вырываться, его ловили, привязывали к фонарному столбу и продолжали желать добра: чтоб прадедушка не болел, и чтоб домашний хомячок не тужил, чтоб кошка в ус не дула, чтоб жена не ушла.
Гаишники тормозили примерных водителей и давали им взятки, чтобы те продолжали так правильно и безопасно ездить; молодые люди в дорогих костюмах стояли посреди тротуара и пихали пачки долларов по карманам мимо идущих старух; дети во дворах играли не в войну, а в мирную жизнь; проститутки отдавались за спасибо; воры просили прощения у лохов, а милиционеры извинялись перед ворами.
Только один раз он встретил насилие: трое мужчин в смокингах привязали нищего бродягу к тополю и насильно кормили его красной икрой. Бродяга не хотел, он отпихивался и отнекивался изо всех нехилых бродяжьих сил. "Хлеба хочу, черствого!" - орал он голосом недорезанного. "У нас тут не ресторан, жри, чего дают", - хмуро отвечал один из мужчин, ловко манипулируя ложкой. Прохожие умоляли троицу не издеваться над нищим, но ребята в смокингах посылали всех и делали свое дело. "Не мешайте, у нас по плану благотворительность", - огрызался главный, беззастенчиво демонстрируя повязку со свастикой на левом, как водится, рукаве. "У-у, фашист", - шипела толпа.
На площади шумел митинг. Несколько десятков дорогих иномарок стояло поодаль, а над митингующими реяли лозунги: "Буржуазия всех стран, соединяйся!", "Долой народное правительство!", "Эксплуатацию человека человеком - в жизнь", "Капиталистическое отечество в опасности", "Дадим достойный отпор врагам мирового сионизма".
Оратор кричал с трибуны:
- Да здравствует Великая Капиталистическая Контрреволюция! Выпьем кровь из трудового народа, утвердив в стране диктатуру денег. Отмоем свои грязные барыши. Поклонение золотому тельцу всесильно, потому что оно верно!
Из толпы неслись возбужденные возгласы:
- Отстоим свои дивиденды!
- Все на биржу!
- Приватизация, о необходимости которой так долго говорили сионисты, совершилась!
- Отречемся от темного наследия коммунизма!

 

 
 

Кто-то чересчур радикальный предлагал сегодня же взять банки, контрольные пакеты и недвижимость. Не забыть металлургию и нефть, а прочую хренотень оставить тому, кто в них больше нуждается, если такой дурак, конечно, найдется. Чересчур радикального сразу же обвинили в либеральном оппортунизме, пришили детскую болезнь правизны в жидомасонстве и отправили дилером на Соловки.
Гордо реяли над митингом портреты вождей: Форда и Рокфеллера, Билла Гейтса и .Бориса Березовского, Анатолия Чубайса и Джорджа Сороса. Нестройный хор затянул про буревестника над фондовым рынком. Затем грянули про пул нерушимый банкиров свободных. Спели про заклейменный проклятьем мир "новых русских". Наконец, исполнили про мерседес, который вперед летит и у которого в Лал-Вегасе остановка. Спели и о красных враждебных вихрях, и про юного валютчика, убитого за франчайзинг, и про то, что от тайги до британских морей русская мафия всех сильней, и о многом другом спели, не менее задушевном.
Влад прошел мимо. Он пока еще чурался политики. Он вообще был раздражен обстановкой. И грубо отказал двум пожилым джентльменам, предложивших распить в ближайшем подъезде на троих стаканчик мартини. Джентльмены обиделись и ушли, сердито попыхивая пятидюймовыми цигарками из Гаваны.
В почтовом ящике Влада поджидали три вещи. Первой была газета "Советская Австралия" за 14 июня 1978 года, второй оказалась денежная бумажка, а третьей - до безумия велеречивая записка. Хулиган-рецедивист Коля сердечно благодарил своего благодетеля за своевременно оказаное последним материальное содействие и возвращал взятую в долг суммы с разумным процентом вместе с уверениями в своем искреннем уважении.
Херня какая-то, подумал Влад.
Он пытался уснуть.
Но с каждой секундой в дверь звонили настойчивее.
Нехотя он поплелся в прихожую. Нехотя подошел к двери. Нехотя произнес:
- Кто там?
Молчали.
- Ну кто там? - поддельно бодро переспросил он, с испугом наблюдая в глазок.
А было от чего! За дверью стояло нечто: трое небритых ребятишек лет двадцати, вида неумного, с цепями на шеях, маленькими глазками и косыми ухмылками на помятых рожах. Один жевал сигаретку, другой поигрывал железным прутом, третий хотел витиевато выматериться, но у него не получалось, язык заплетался…
- А здесь такой не живет, - на всякий случай заметил Влад, хотя его ни о чем ни спрашивали.
Но мало ли…
- А нам такой и не нужен, - сказал парень с прутом. - Мы к тебе.
- А может, не надо? - с надеждой спросил он.
- Как же надо, когда надо? - удивился витиеватый. - Мы же ради этого и пришли!
Дверь хлипкая, через окно не уйдешь - вот нескладно, вот беда, неужели конец?
- А зачем вы пришли?
- Тимуровцы мы, - шмыгнул носом витиеватый.
Группировка Тимура была известна: ребята резали всех, включая нерусских и прокуроров. Тима знали как отмороженного. Говорят, он сам рубил должников. Топором. В кровавые куски.
- Тимуровцы мы, - пустился в рассказки парень с прутом. - Людям помогаем. Пожилым особенно. Дрова там наколоть, воды принести, лампочку ввернуть, постирать, еще чего. Так вам это… постирать ничего не нужно? Я умею. А вот он, знаете, как лампочки вворачивать может? Залюбуешься! И главное, ловко так, с шутками, с прибаутками - старушкам очень нравится, они в очередь на него стоят. А вон тот дрова колет. Хрясь! И даже щепки не летят. Чем больше выпьет, тем сильнее колет. Вы его подпоите, сами увидите.
- Да нет, спасибо, не надо пока.
- А жаль, жаль, - повздыхали за дверью молодые люди.
Парень с прутом не растерялся.
- А давайте мы вам бутылки сдадим? А деньги, если не возражаете, вам же и принесем. Или в магазин отправьте. За колбаской, за хлебушком. Пенсионеры любят нас туда посылать. Вон его особенно.
Провоцируют, думал Влад. Но молодые люди потоптались полминуты и честно ушли.
Вместо них пришла соседка с нижнего этажа, невзрачная толстая тетка, немолодая и с прибабахом, к тому же честная до занудства.
- Владик, помоги, - попросила она.
- Отчего не помочь? С удовольствием, - соврал он.
- Племянница у меня живет, - пожаловалась соседка. - Ох и проказница, ох и дрянь она у меня. Вчера наркотик курила. Четырнадцать лет всего, а мороки на все двадцать. Под Новый год друзей навела, и такое с ними делала…
- А чего такое? - поинтересовался Влад.
- Сексом, наверное, занимались, - прошептала тетка, тараща свой левый глаз. - Уж я-то знаю. Без этих самых, наверное.
- А я при чем?
- А я на базар пошла, - сказала тетка. - Ты уж посиди с моей озорницей, стихи ей почитай, музыку послушайте, книжку ей дай. Картинки порисуйте. Лишь бы не озорничала, курва. Пусть лучше с тобой чем угодно занимается, чем с этими негодяями.
Девчушка казалась сметливой и не по летам женственной, и не по зимам накрашенной. Большеглазой. Длинноногой. Не девчушка уже. Зашла, покачиваясь. Прошлась, покачиваясь. Села и продолжала качаться в кресле. А чего бы ей, маленькой, почитать? Не "пентхауз" ведь?
Можно, конечно, сказки травить. Про царевну-лягушку, про Ивана-царевича, про мальчика-с-пальчик, про мать-и-мачеху, про иван-да-марью, про чуду-юду, и еще что-нибудь русское, желательно - народное. Только скучно ведь.
- А давай я научу, чего ты не знаешь? - лениво предложил Влад.
- Я все знаю, - улыбнулась девчушка. - И про член, и про Камасутру.
- Ты мне это брось! - сказал Влад. - Такое все знают.
- Да, наверное, - тихо ответила большеглазая. - Лет с двенадцати.
- То-то и оно, - поучительно сказал он. - А давай запрещенную литературу читать?
Не стал он ее сказочками тешить про иван-чай. Как встал во весь рост, да как загнул про апперцепцию - у девчушки от восторга глаза расширились. А он все Кантом трясет, цитатки из него вытрясает, а у малолетней аж слезы на глазах, от восторга, видимо.
Разобрались они с критикой чистого разума, другим занялись. Вот те время, вот пространство, а вот и Господь Бог, а вот и гносеология, мать ее. Слушала девчушка с открытым ртом и разинутыми глазами. В кайф пришелся Иммануил, даром что незаконно проданный.
- А теперь поклянись, - потребовал юноша.
- Я поклянусь! - счастливо сказала школьница.
- Небом и землей, - уточнил он.
- Небом и землей, - сладко повторила она.
- Мамкой и папкой…
- Мамкой и папкой…
- И всеми будущими любовниками!
- И ими тоже…
- Что никому не скажу, чем мы тут занимались.
- Разумеется, - просто сказала она.
Расстались они кайфоватые, молодые, но просветленные, счастливые сполна и собой, и миром, одним словом, начитанные до маковки. Отсыпаться пошел Влад, но не судьба, наверное. Через два часа нагрянула соседская тетка.
- Ты чего, паскудник, наделал? - вопила она.
- Развлекал вашу дурочку, - объяснил он.
- Что? - орала она дурным голосом. - Как ты сказал?
- А как ее еще развлекать?
Женщина застонала. Глаз выкатила, зубом скрипела, а ногтем норовила царапнуть импортные обои.
- Картинки рисовать, музыку слушать, - плакала она. - А ты что сделал? Лежит она сейчас, встать не может, бредит про какую-то онтологию. Есть не хочет, пить не хочет, метафизику ей подавай. А я где возьму? Мы бабы простые, академиев ваших поганых не кончали.
- Это пройдет, - философски заметил он. - Полежит и встанет.
- Сволочь ты, - просипела тетка и хлопнула его в ухо.
Хотела за чуб оттаскать, но пожалела, видать. Так и не помяла лихие космы, только плюнула в сердцах и ушла восвояси, или еще куда ушла, куда обычно уходят злобные некрасивые тетки… Наверное, к добрым и дурным дядькам, состоящих при них в мужьях, куда же еще? (Разумеется, к добрым, поскольку недобрый дядька такую бы сразу порешил под покровом первой брачной ночи).
Влад оплакивал свое ухо. И так он его оплакивал, и по-другому, даже лечить хотел, а оно и так перестало маяться. Вот и славненько, думал он, вот и весело.
В разнесчастную железную дверь стали бить сапогом. Может, били и чем иным: трубой, скажем, или дубинкой, или кулаком, или телевизором, или водородной бомбой. Но он интуитивно чуял, что сапогом. Насмотрелся в детстве киношек, где плохие ребята вышибали хорошим парням двери своими грязными сапожищами. Тимуровцы? Тетка? Развратная кантианка?
Адольф Гитлер? Хан Батый? И один дома, и нет спасения.
Там стояло похлеще, чем хан Батый. Недоброе стояло, ох, недоброе. Мужик. Потный, руки татуированы. Нос покорежен, шерсть дыбом, слюна изо рта вытекает. За спиной автомат, а в руках какие-то документы.
- Именем закона, козел, - хрипел он.
- Но вы же не сотрудник правопорядка?
- Я-то?
- Ну из милиции же?
Мужик ощерился.
- Так твою растак, пацан, не ментовский я. Я круче, пацан, запомни - я Кагэбэ.
- Ух ты!
- Не ух ты, а ух вы! Уважай, пацан, контору. А то разведем и выцепим. Открывай, короче, ворота, а то смотрю на них как баран.
Делать нечего, распахнул.
- Как фамилие твое, дятел?
- Владислав я… Ростиславович… Красносолнцев…
- А у нас в архивах записано, что ты Вовка, - подивился мужик.
- Там, наверное, такая дезинформация.
- Ладно, пацан, усек. Щас колоться будем.
Кагэбэ зашел в комнату, плюхнулся на кровать и стал старательно вытирать сапоги о сиреневую подушку. И методично колоть Влада:
- Имя? Фамилия? Адрес? Твою мать! Отвечать быстро, не задумываясь. Ну?
- Так вы меня об этом спрашивали, - растерялся Влад.
- Ах да, вообще-то, - смутился он. - Но это я для уточнения, для сверки, так сказать, этих е… данных. Давай к составу преступления. Ну?
- Но я же не виноват.
- Начинается, - радостно процедил мужик. - Ты как, сучок, правду-матку резать будешь или отнекиваться?
- Только пытать не надо, - попросил Влад.
- Это мы быстро, - обрадовался Кагэбэ.
И открыл он серенький чемоданчик.
- Вот тебе щипчики, гвоздики, вот испанский сапожок, а вот стульчик, складной, электрический. Каково?
- Ой!
- Не издавай таких непристойных звуков, - огорчился мужик. - Что значит - ой? Это значит, что ты испугался. А мне так неинтересно. Зачем мне, бля, колоть такого неинтересного? Изображай из себя крутого. Вот тогда мне кайф. Вот сделай вид, что ты на мои угрозы плюешь, что сильный, наглый, самоуверенный. Давай, наплюй на мои угрозы, оскорби мое достоинство оперативного работника.
Влад символично плюнул на серенький чемоданчик. Он сразу увидел, что сделал правильно: разбойничья рожа Кагэбэ озарилась неземным счастьем.
- Ах ты падаль! - заорал он радостною - Вот ты как? Я сразу понял, сука, что ты матерый, что на понт тебя хрен возьмешь. Я все про тебя понял. Но на крутого всегда найдется покруче, понял? Сейчас, ублюдок! Получай! Получай! Не увертывайся, мля! А еще?
- Нет, - прошептал Влад.
- Плеваться будешь?
- Нет, - простонал он.
Разочарованный Кагэбэ вздохнул:
- Что ты такой тупой, парень? Ты же матерый, следовательно, дерзкий. Кто же после двух ударов ломается? Ломаются, конечно, и без ударов, но не матерые. Ты должен был сейчас не испугаться, а послать меня на х… . Тогда мне интересно с тобой работать. Давай еще разок попробуем? Не возражаешь?
Паренек кивнул.
- Ну, будешь плеваться-то? - повторил Кагэбэ.
- Пошел на х…, - ответил Влад.
- Что, козел?! Что ты сказал?! Убью, пидор!
Влад метнулся к двери. Но не успел, понятное дело. Завален был нехилым ударом в лоб. Лежал, приходил в себя. Не спеша, гость достал предмет, не стульчик и не сапожок, а пистолет, простой и обыкновенный, а в сложившейся ситуации даже банальный…
Он вдавил ствол в висок и зашипел змеино:
- Гаденыш, снесу тебе башку, на хер снесу, ты ведь знаешь, я не шучу, знаешь, гаденыш.
Влад открыл глаза. Оперативник спросил:
- Посылать будешь?
- Нет.
- Эх, блин, - с досады Кагэбэ отшвырнул пистолет.
Попинал подушку, вроде как успокоился.
- Эх ты, деревня, - печально произнес он. - По законам жанра ты должен послать меня второй раз. Вот тогда из доброго я бы стал злым. Я бы тебе врезал еще пару раз, потом ты мне, и все так по-мужски, романтично. Затем ты бы стал убегать, например, через окно. Завалил бы я тебя, брат, при попытке к бегству. Эх, такую романтику спортил… Виноват ты передо мной, виноват. Пиши тогда уж чистосердечное, раз убегать не хочешь, что с тебя взять.
- А в чем? - полюбопытствовал Влад.
Кагэбэ нахмурился:
- Как в чем? В преступлении, не в любви же.
- А в каком?
- Блин, я не понимаю, кто его совершил: я или ты? Откуда я-то знаю. Что совершил, то и пиши, тебе лучше знать. Бери ручку, бумагу. Полчаса хватит?
- Но я не совершал.
- Кончай дурака валять. У меня к вечеру двух матерых расколоть по плану.
- Я не матерый.
- А я виноват? Кто виноват, ты мне скажи? Коза ностра? Жидомасоны? Каждый сам по жизни отвечает за дерьмо, в которое вляпался. Не отмазывайся, будь мужчиной. Ручку в руки и пишу правду. Скучно напишешь, пристрелю как сявку обдолбанную. Сорок минут тебе.
Влад вздохнул, взял ручку и за сорок минут написал шедевр.
Он признал все: и храм Артемиды, и тридцать монет от первосвященника, и александрийский огонь, и руины Вечного города, и кричащую в огне Жанну д'Арк, и отравленного Наполеона, и Освенцим, и пулю в Кеннеди, и выстрел в черномазого Мартина Лютера Кинга, и пару жертв Чикатило, и масонский заговор, и подвиги Аттилы, и детей Нагасаки, и изобретение СПИДа, и красный террор, и Джордано Бруно, и профессоров на Чукотке, и Есенина в петле, и меткость Дантеса, чуму и холеру, насморк и сифилис, смерть бизонов и вымирание динозавров, Атлантиду и Лемурию, депрессию и запоры, дурных староверов в гарях и утонченнных маркизов на фонарях, чеченские авизо и работорговлю, ураган на Цейлоне и голодуху в Нигерии, Павла Карамазова и ростовщицу-старуху, подростковую преступность и детскую смертность, автокатастрофы и весенние заморозки, хреновый урожай бобов и засыпанную мышкину норку, отрезаннные уши и вырванные глаза, брошенных жен и обманутых мужей, оторванные головы и пробитые груди, слабые нервы и невидящие глаза, погибшие души и серые судьбы, неузнавание пути и поздний крик, страх и сострадание, запуганность жизнью и запах смерти, ненайденный опыт и гибнущие структуры, энтропию и боль, слабость и отсутствие новизны, нерожденное желание и вековечную дурь.
- На место в истории потянешь, - хохотнул Кагэбэ, бегло просматривая бумагу.

 

1998 год

 

 

Опубликовано: журнал "День и Ночь" 3/99. Здесь авторский вариант

 

 

  

Редактор - Сергей Ятмасов ©1999